Еще вчера они были королями края и страны, зарабатывали бешеные деньги на подпольных махинациях, имели машины, дачи, яхты и девочек, и при этом на партийных конференциях по написанным помощниками бумажкам призывали трудящихся «не допускать разбазаривания государственных средств», «беречь народную копейку» и так далее… А теперь в одну ночь они стали подследственными, виновными в коррупции и крупных государственных хищениях, но как велика была в них эта привычка властвовать! – даже находясь под арестом, они чуть не дрались из-за этой телефонной трубки, чтобы в последний раз сказать партийно-королевским тоном: «Это Морозов говорит!»…

В эту минуту в сопровождении майора Аверьянова пришел начальник аэропорта.

– Метеосводка на маршруте плохая, всю дорогу снежные бури, поэтому я вызвал лучший экипаж, – сказал он. – Полетите или будете ждать прояснения трассы?

Я прикинул: если нет в газете сообщения о создании правительственной комиссии по захоронению, то, похоже, Мигуна похоронят быстренько и скромно, уж не сегодня ли? Черт подери, вместо того, чтобы наблюдать за светловскими арестованными и философствовать, нужно было давно позвонить в Москву и выяснить, когда похороны. Мне же труп надо осмотреть, галоша старая!

– Откуда я могу позвонить в Москву? – спросил я начальника аэропорта.

– Можно отсюда, – он отнял у арестованных телефонную трубку, щелкнул несколько раз по рычажку и сказал телефонистке:

– Валя, набери Москву. Какой номер, товарищ Шамраев?

Я назвал номер Союзной Прокуратуры, кабинет Каракоза, взял трубку и произнес сухо:

– Алло, Герман? Это Шамраев. Спасибо за веселую телеграмму. Я звоню из Адлера. Когда похороны?

– Сегодня, старик. В час тридцать вынос тела из клуба имени Дзержинского. Как там погода, в Адлере?

«Сука ты!» – чуть было не вырвалось у меня, но я сдержался, спросил холодно:

– А что – кроме меня некого было подсунуть в это дело?